Лутбокс для героя

Сроки проекта: c 15 марта по 31 мая

Меняются времена, меняется представление о том, каким должен быть герой, какие поступки можно назвать героическими. Приведите, пожалуйста, пример героя литературы 20 – 21 века, поступок которого можно было бы смело привести в качестве аргумента в итоговом сочинении на тему «Забвению не подлежит». Обоснуйте свой выбор.

Ответ будет в самом конце

Преамбула

…Да ладно вам, на самом деле, ничего _принципиально_ не меняется. Ну да, не без антропологических разломов в том плане, что нам немного сложно считать именно героями, например, персонажей «Драконов моря» Франса Гуннара Бентсона, викингов, которые жгли-грабили-убивали, но умерли в бою, с оружием в руках и, разумеется, сейчас пируют с Одином. С точки зрения своей референтной группы такие ребята были, безусловно, герои.

... Но смерть с оружием в руках - всё ещё уважаема.

Отец Сергий, герой одноимённого произведения Льва Толстого, отрубил себе палец, чтоб превозмочь искушение похотью. А жития святых полны историями и похлеще, взять хотя бы Иоанна Многострадального. Положа руку на сердце, кто из нас не обратится за помощью к специалистам, если кто-то из наших юных товарищей будет утверждать, что его жалят и душат огненные змеи и решит бороться с «блудными мыслями» голоданием, бичеванием и прочим селф-хармом?

...Человек, который в споре об убеждениях готов бросить на весы собственные здоровье и жизнь, всё ещё заставляет с собой считаться.

« - Дура! - проскрежетал кто-то сзади.

- Святая! - принеслось откуда-то в ответ»

...А по поводу мытарств политических активистов и того, герои они нашего времени или лучше бы дома сидели, ровно такие же бурные дискуссии, как и в 1878 году, когда Иван Тургенев написал «Порог».

Мы бесконечно отличаемся даже от поколения наших прадедов и прабабушек, что говорить о иных временах и чужих землях. Века наматываются на колесо времени, бронза сменяется сталью, клинок – пулей, империи рассыпаются и воздвигаются заново, но Квинт Гораций Флакк, больше всего нам знакомый как автор «Exegi monumentum» (тоже, кстати, о делах, бросающих величием вызов забвению), до сих пор идеально внятен, хотя жил и творил в первом веке до нашей эры. «К римскому юношеству» можно читать на любом патриотическом мероприятии, как родное зайдёт:

«Военным долгом призванный, юноша

Готов да будет к тяжким лишениям
[...]

Красна и сладка смерть за отечество:

А смерть разит ведь также бегущего

И не щадит у молодежи

Спин и поджилок затрепетавших.

Падений жалких в жизни не ведая,

Сияет доблесть славой немеркнущей

И ни приемлет, ни слагает

Власти, по прихоти толп народных.

И, открывая небо достойному

Бессмертья, Доблесть рвется заказанным

Путем подняться, и на крыльях

Быстро летит от толпы и грязи»

Мы определённо живём в самую благодатную эпоху с точки зрения мягкости человеческих нравов, но какие-то истины были придуманы задолго до нас. Апостол Иоанн, грезовидец острова Патмос так передавал слова Учителя во время Тайной вечери: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою. […] Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Создание текста, известного как «Евангелие от Иоанна» относят к началу первого века нашей эры, до 150-170 гг.


Что же мы воистину можем назвать героическим и кого - героем в этом калейдоскопе перемен и вечных ценностей?

Героический подвиг vs Малые дела

- Голова полна фантазий о мученической смерти?

- Да!

- Умереть легко, юноша; жить сложнее.

Генерал Джордж Вашингтон,
в будущем - президент США, -

- адъютанту Александру Гамильтону,
в будущем – секретарю казначейства США.

Мюзикл «Hamilton»,

композиция «Right Hand Man»,

Лин-Мануэль Миранда.

- Победить было легко, управлять тяжелей.

Он же, ему же, в том самом будущем.

Композиция «Cabinet Battle #1»

К этой теме можно найти немало прелюбопытных подходов. Например, если поговорить с военными, спасателями, врачами, то вам доходчиво объяснят, что подвиг, т.е. необходимость экстраординарного напряжения сил, преодоления, самопожертвования, чаще, чем хотелось бы признавать, является следствием халатности, бюрократической косности, служебных злоупотреблений, равнодушия, головотяпства – было такое хорошее советское слово, головотяпство. Но из предотвращённой катастрофы не сделать зрелища. Выносящий людей на руках из пылающих развалин – герой, проводящий регулярные учебные тревоги с эвакуацией – зануда и зря отнимает время.

Сколько у нас историй про героических детективов, будь то служители закона, частные сыщики или талантливые любители? О-о-о! До трети всех книг, продаваемых в современном мире, говорят. А сколько у нас историй про героических социальных работников? Вот то-то же. А статистика неумолима: уровень преступности по-настоящему снижают вторые, а не первые. Смысл не в том, чтоб казнить человека или изолировать его от общества, смысл в том, чтоб люди не становились преступниками, а став - имели возможность вернуться к честной жизни.

С «трудовыми подвигами» ситуация аналогичная, это вам подтвердит любой человек, который хоть где-нибудь и когда-нибудь работал. Стихотворение Андрея Макаревича «Костёр», да? Если подойти к нему с безжалостной прозаической логикой, то подвиг – это не всё спалить за час, чтоб стало всем теплей, а нормально, ответственно, без суеты и драмы заготовить дров летом.

За каждым подвигом стоит свой факап. Ergo, забвению и прославлению не должны подлежать в первую очередь те, кто просто нормально делает свою работу.

Возможно, для «Забвению не подлежит» следует выбрать такую историю, совсем простую и непафосную. Возможно, следует поискать кого-нибудь, кто подходил бы под описание из повести «Стажёры» Аркадия и Бориса Стругацких:

«Представь себе, Юра, — Жилин положил ладони на стол и откинулся в кресле, — огромное здание человеческой культуры: все, что человек создал сам, вырвал у природы, переосмыслил и сделал заново так, как природе было бы не под силу. Величественное такое здание! Строят его люди, которые отлично знают свое дело и очень любят свое дело. Например, Юрковский, Быков… Таких людей меньше пока, чем других. А другие — это те, на ком стоит это здание. Так называемые маленькие люди. Просто честные люди, которые, может быть, и не знают, что они любят, а что нет. Не знают, не имели случая узнать, что они могут, а что нет. Просто честно работают там, где поставила их жизнь. И вот они-то в основном и держат на своих плечах дворец мысли и духа. С девяти до пятнадцати держат, а потом едут по грибы…»

Или, например, обратиться к воспитательной беседе советского пионера с древним джинном, заботливо переданной нам Лазарем Лагиным в «Хоттабыче». Надо сказать, в этом плане мы и правда далеко пошли - аристократичность и знатность нас уже по умолчанию не впечатляют; может, наступят времена, когда перестанет впечатлять и богатство:

«— Ой, уморил! Ей-богу, уморил! Значит, Женька был бы принцем, а я султаном? Нет, подумать только, какая политическая безграмотность? — ужаснулся Волька, перестав наконец смеяться. — Нечего сказать, знатные люди — принц да король! Это же самые что ни на есть никудышные люди!

— Увы, ты, кажется, сошёл с ума! — забеспокоился Хоттабыч, с тревогой поглядывая на своего юного собеседника. — Насколько я тебя понял, даже султаны для тебя недостаточно знатны. Кто же тогда, по-твоему, знатный человек? Назови мне хоть одно имя.

— Да взять хотя бы Чутких или Лунина, или Кожедуба, или Пашу Ангелину…

— Кто же этот твой Чутких? Султан?

— Подымай, брат, выше! Чутких — один из лучших в стране мастеров суконной промышленности!

— А Лунин?

— Лунин — лучший паровозный машинист!

— А Кожедуб?

— Один из самых-самых лучших лётчиков!

— А чья жена Паша Ангелина, что ты её считаешь знатнее шейхов и королей?

— Она сама по себе знатная, а не по мужу. Она знаменитая трактористка!

— Ну, знаешь ли, о драгоценный Волька, я слишком стар, чтобы позволять тебе так надо мной смеяться. Ты хочешь убедить меня, что простой суконщик или погонщик паровозов знатнее царя!

— Во-первых, Чутких не простой суконщик, а известный новатор всей текстильной промышленности, а Лунин — знаменитый машинист. А во-вторых, даже самый обыкновенный трудящийся у нас пользуется большим почётом, чем самый заядлый царь. Не веришь? На, прочитай в газете.

Волька протянул Хоттабычу газету, и тот удостоверился собственными глазами, что над десятком фотографий слесарей, агрономов, лётчиков, колхозников, ткачей, учителей и плотников большими буквами было напечатано: «Знатные люди нашей Родины».

Может быть, подойти к теме под другим углом: что-то, что кажется маленьким и несерьёзным на фоне больших трагических событий, но в итоге оказывается жизненно важным. Про подвиг Гарри Поттера в других норках уже писали, но мне хочется вспомнить славные дела других героев Второй магической войны – близнецов Фреда и Джорджа, владельцев магазина «Волшебные вредилки Уизли»:

«Косой переулок изменился. Пестрые сверкающие витрины с выставленными в них книгами заклинаний, котлами и ингредиентами для волшебных зелий были наглухо заклеены плакатами Министерства магии. На большей части этих мрачных темно-фиолетовых плакатов были размещены движущиеся черно-белые фотографии известных Пожирателей смерти, скрывающихся от поимки. С витрины ближайшей аптеки кривила губы в презрительной усмешке Беллатриса Лестрейндж. Несколько окон были заколочены досками, в том числе и витрина кафе-мороженого Флориана Фортескью. Зато по всей улице, как грибы после дождя, высыпали обшарпанного вида лотки и палатки. У ближайшего лотка возле входа в книжный магазин «Флориш и Блоттс» к полосатому тенту был приколот кусок картона с надписью: «Высокоэффективные амулеты против оборотней, дементоров и инферналов.

[…]
Гарри заметил, что у многих прохожих был такой же затравленный, встревоженный вид, как и у миссис Уизли. Люди больше не останавливались поболтать друг с другом, держались тесными группами, торопливо делали покупки, не отвлекаясь от своей задачи, и явно старались не ходить по одному.

[…]

Среди тусклых, залепленных министерскими плакатами витрин соседних магазинов лавочка Фреда и Джорджа била по глазам, словно фейерверк. Случайные прохожие долго еще оглядывались на их витрину, а кое-кто даже останавливался, словно зачарованный, не в силах отвести от нее глаз. Витрина слева от входа сверкала невероятным разнообразием товаров, которые подскакивали, вертелись, светились, прыгали и пищали. Даже больно было смотреть на эту пестроту».

Фред и Джордж высмеивали заботу о чистоте крови, трусость, тупость, жестокость, сервильность, доводили своими розыгрышами министерскую садистку Долорес Амбридж до исступления. Посмеяться над злом – значит уже немного победить его. Смех – это свет, озаряющий темные времена.

Отдельно хотелось бы отметить, что это не какая-то специальная военная хитрость, нет: с первого появления близнецов в тексте - «Скажи мне честно, женщина, как ты можешь называть себя нашей матерью?» - они постоянно шутят и учиняют всяческие шалости, они совершенствуются в магии, чтобы воплотить свои невероятные фантазии в жизнь, любят веселиться и веселить,. Значит, иногда подвиг – это хранит верность себе, когда тебя пытаются отменить.

А иногда подвиг, о котором стоит помнить, может быть совершенно не подвигом – чуть-чуть доверия, чуть-чуть доброты, возвращение к нормальной жизни со дна, тоже по чуть-чуть, шаг за шагом, сбиваясь и отступая.

Что могут уличный музыкант и бродячий кот? Во-первых, помочь друг другу, во-вторых – сделать жизнь миллионов людей по всему свету чуть-чуть лучше: «Впрочем, опыт работы на Ковент-Гарден показал, что Боб оказывает на прохожих магическое воздействие. Люди цепляются взглядом за рыжего кота – и вдруг перестают нестись сломя голову. Казалось, он приносит капельку покоя, капельку тепла и дружелюбия в их безумную, безликую жизнь. Уверен, многие покупали журнал, чтобы отблагодарить Боба за это чувство».

Совершает ли подвиг «музыкант-неудачник, пытающийся избавиться от наркозависимости, едва способный заработать на немудрящую еду и живущий в муниципальной квартире… да я и о себе-то толком позаботиться не мог», когда всё-таки отдаёт все заработанные деньги на лечение и хороший корм для кота, про которого ничего толком не известно?

Совершает ли подвиг кот, который трётся о ноги, залезает на плечи, смотрит так, как будто всё понимает, следует за ним хозяином и в дождь, и в холод, и мурлыкает в ухо?

Книга Джеймса Боуэна «Уличный кот по имени Боб. Как человек и кот обрели надежду на улицах Лондона» - настоящее «но в этот час стало всем теплей».

Противопоставление большого подвига и маленького дела имеет и такой аспект, смиреннический. В рассказе Валентины Осеевой «Хорошее» мальчик мечтает о подвигах и свершениях, «сделать что-то хорошее» - застрелить волков, спасти утопающую сестру, вытащить собаку из колодца, но при этом грубит тем же самым сестре и отказывается помогать няне.

Когда мы маленькие, нам охотно дают читать такие штуки. Хорошо, когда ребёнок моет посуду, переводит бабушку через дорогу и учит уроки, хлопотно, когда мечтает бежать в пампасы, ловить бандитов или залезть зайцем на космический корабль. Когда мы вырастаем, выясняется, что белые пятна на карте закончились и пампасы по турпутёвке уже не то, до звездолётов ещё дожить надо, а ловить бандитов в реальности совсем не так увлекательно, как в книгах.

И что делать нам? Почему бы не повторить вслед за Бургомистром из «Того самого Мюнхгаузена» Григория Горина: «Я сам служу, сударыня. Каждый день к девяти мне надо идти в магистрат… Не скажу, что это подвиг, но вообще что-то героическое в этом есть…».

Если бы всё было так просто, то мой выбор бы пал на книгу о Марионелле Королёвой, «Четвёртую высоту» Елены Ильиной - как совершая маленькие, частные выборы в детстве, отрочестве, юности человек делает выбор в сторону смелости, воли, ответственности, а потом делает и последний - в сторону финальной жертвы, которую одобрил бы Гораций, и, может, понял бы Иоанн Богослов.

Но на этой идее я остановиться не могу; уж слишком часто разговор о подвиге = разговор о войне.

Героический подвиг vs Шестая заповедь

Мне казалось, война – это что-то такое, где палят пушки, и мчатся танки, и падают бомбы, и ничего не случается. Просто пушки палят, танки мчатся, бомбы падают, и ничего не случается. Кричат «ура» и побеждают».

«Мой добрый папа», Виктор Голявкин

Мне нравится концепция писателя и блогера Дмитрия Чернышева (mi3ch), изложенная им к в книге «В начале. Система 2.1» (горячо рекомендую к прочтению, кстати, там есть глава, посвящённая ошибкам современной школьной системы и свободные страницы, чтобы вписать своё мнение по этому поводу): «Я бы пошел еще дальше. Нельзя считать героем, достойным подражания, любого человека, убивающего людей. Даже во время войны. Понять его можно, а считать его моделью для подражания - нет».

Но стоит мне прикинуть, что отправится на свалку истории, стоит человечеству достичь такого умонастроения, когда, читая об убийствах, мы будем ощущать не увлечение, не радость и гордость, а лишь сожаление и горечь.

Так, ну Легендариум Джона Толкина, конечно же, бОльшая часть ПСС Александра Дюма, «Ведьмак» и «гуситская трилогия» Анджея Сапковского, «Песнь льда и пламени» Джорджа Мартина, Библия, кстати, ряд глав Ветхого Завета так точно, «Хроники Амбера» Роджера Желязны, «Три солдата» Редьярда Киплинга, уж конечно Эрих Ремарк и Эрнест Хемингуэй – да, пафос-то антивоенный, но герои-то воюют или воевали, туда же чохом Роберта Хайнлайна с его милитари-меритократией, туда же «Отблески Этерны» Веры Камши, где единственная приличная форма существования – красивая форма военного, жертвующего собой во имя Отечества. Туда же «Трудно быть богом» Стругацких: «Словом, видно было, где он шел». Туда же вышеупомянутого «Гарри Поттера», потому что решать проблемы насилием плохо, даже если это магическое насилие и не вы первые начали. Да, Гарри победил Волдеморта силой духа и готовностью к самопожертвованию, но Молли Уизли Беллатриссу Лестрейндж убила-то без никаких.

И это не говоря, собственно, о великой советской военной литературе, начиная с того же «Василия Тёркина». Хотя Александра Твардовского сложно обвинять в показушной глорификации войны, напротив, но из текста ясно следует, что Тёркин - хороший солдат.

Да что уж там, это я даже не начинаю _всерьёз_ перечислять книги с войнами и убийствами. Очень красивые, мудрые, добрые книги с войнами и убийствами, дарящие надежду и радость, учащие хорошим вещам.

Но, пока «мир в наше время» все ещё не светит, возможно, стоит остановиться на антивоенном героизме в качестве примера, который «Забвению не подлежит»?

Сколько искреннего веселья в мои невинные отроческие годы мне доставил Лев Николаевич Толстой яростной борьбой против системы, своим воинствующим пацифизмом! Хорошо иметь в передрягах за своей спиной такой солидный авторитет, «Патриотизм или мир?» до сих пор нежно люблю: «Нужно уничтожить то, что производит войну. Производит же войну желание исключительного блага своему народу, то, что называется патриотизмом. А потому для того, чтобы уничтожить войну, надо уничтожить патриотизм. А чтобы уничтожить патриотизм, надо прежде всего убедиться, что он зло, и вот это-то и трудно сделать».

Можно было бы написать про «Далёкую Радугу» Стругацких, где героизм - это принять решение, спасать детей от катастрофы, взять на борт самую важную научную плёнку и самую великую картину на планете, быть готовым встретить смерть спокойно, с достоинством.

Или про «Благие знамения» Терри Пратчетта и Нила Геймана, где конец света, войну всех со всеми буквально победили дружба, любовь к хорошей музыке, еде и беззаботным играм с собакой.

Или про Солдафонию из «Десяти городов» Марчелло Арджилли, про её дурного гражданина Паоло, который не хотел быть солдатом.

Упоминавшийся уже уважаемыми книжнонорцами Виктор Франкл – именно такой антивоенный герой: «Чувствительные люди, с детства привыкшие к активному духовному существованию, переживали тяжелую внешнюю ситуацию лагерной жизни хоть и болезненно, но, несмотря на их относительно мягкий душевный нрав, она не оказывала такого разрушительного действия на их духовное бытие. Ведь для них как раз был открыт путь ухода из ужасающей действительности в царство духовной свободы и внутреннего богатства. Только так можно понять тот парадокс, что иногда люди хрупкой телесной организации лучше переносили лагерную жизнь, чем физически сильные натуры. Я сам все время старался прибегать к средствам, позволявшим мне дистанцироваться от всего страдания, которое нас окружало. Я пытался объективировать его. Я вспоминаю, как однажды утром я шагал из лагеря на работу и чувствовал, что уже больше не в состоянии выносить голод, холод и боль в моих вздувшихся от голода и по этой причине засунутых в открытые ботинки, подмороженных и нарывающих ногах. Моя ситуация представлялась мне безотрадной и безнадежной. Тогда я представил себе, что я стою на кафедре в большом, красивом, теплом и светлом конференц-зале, собираюсь выступить перед заинтересованными слушателями с докладом под названием «Психотерапия в концентрационном лагере» и рассказываю как раз о том, что я в данный момент переживаю. С помощью этого приема мне удалось как-то подняться над ситуацией, над настоящим и над страданиями и увидеть их так, как будто они уже в прошлом, а я сам, со всеми моими страданиями, представляю собой объект научно-психологического исследования, которое я же и предпринимаю».

Белокурые бестии долго мучали, но не победили еврейского профессора, спасавшего самоубийц. Концлагеря давно стали музеями, последние бежавшие в Латинскую Америку нацисты бесславно доживают свой наполненный страхом разоблачения век, а в его книгах люди до сих пор обретают надежду и силу.

Но я знала, что будут люди, выполняющие это задание, которые обратятся к книгам про войну, художественным и документальным. И, как бы меня не вдохновлял Дмитрий Чернышев, было бы не к месту, что ли, заочно меряться героями: какой более правильный – с кровью или без?

Мы становимся лучше как человечество, но мы всё ещё продолжаем воевать. Пацифист Лев Николаевич Толстой был боевым офицером и сражался героически. Доктор Кто* был намеренно придуман как самоотверженный и умный гуманист, который не берёт в руки оружие, что было оригинально для приключенческой научной фантастики, но, во-первых, иногда всё-таки берёт, во-вторых, его разрушительная сила от этого не уменьшается. Не у каждого гуманиста на счету столько геноцидов, знаете ли.

Ничего никогда не бывает просто. Да, сейчас мы, в общем и целом, гораздо терпимей и разумней, чем тридцать лет назад, гораздо выше ценим идеи равенства, чем сто лет назад, гораздо меньше спорим о необходимости всеобщего просвещения, чем триста лет назад. В начале этого текста я упоминаю, что герои с точки зрения норм и правил определённой религии могут не являться героями для всех и всегда, и даже смею надеяться, что меня за это не сожгут на костре.

Нельзя взять и резко провести черту, где по одну сторону окажутся хорошие парни, делавшие маленькие дела и воевавшие с войной, а по другую – убийцы, которых можно понять, но в целом надо бы ссадить с парохода, идущего в прекрасное светлое будущее.

Лучшую формулировку, почему это крайне сложно осуществимо на данном этапе развития человеческой цивилизации, я пока нашла в рассказе Виктора Драгунского, «Человек с голубым лицом»: « - Ты посмотри, Фирка, какой папаня у этого огольца! Ведь это не каждый рискнет… Не схотел, значит, чужую девочку жизни решить. Машину разбил! Хотя машина что, она железка, туды ей и дорога, починится. А вот ребенка давить не схотел, вот что дорого… Не схотел, нет. Сыном родным рыскнул. Выходит, душа у человека геройская, огневая… Большая, значит, душа. Вот таких-то, Фирка, мы на фронте очень уважали…».

Но прежде чем остановиться на одной идее, одном имени, остановимся на самом названии сочинения, которое, как известно, определяет тему: «Забвению не подлежит».

Героический подвиг vs Небесконечный жесткий

диск человечества

«То, что при этом книжку читают и широко, — очень странно. […] Я предположила бы, что дело в акустике: все, что имеет отношение к прошлому, к памяти, к сложным отношениям между ними, сегодня имеет особенный статус»

Марина Степанова о своём документальном романсе «Память памяти»

Если подходить к делу с известной степенью максималистского задора, то можно дойти до того, что в сочинении «Забвению не подлежит» не имеет смысла писать о ком-то из классических героев, о которых тебя заботливо уведомила школьная программа или «Топ-100 книг» по версии BBC, нобелевских лауреатов или актуальных литкритиков.

Даже если это условные андеграуд-герои, герои списка для внешкольного чтения, четвёртых и двенадцатых полос, даже если это наши самые крутые-родные-любимые, которых кроме нас знает полтора фандомных калеки - это всё равно уже достаточная степень известности.

Если о человеке или группе людей известно достаточно, то концептуальный смысл призыва «Забвению не подлежит» теряется. Такое надо писать про тех, кого уже не помнят, ещё не знают. Чьё присутствие не обозначено напрямую, но угадывается, ощущается, выводится от обратного. Мария Степанова пошла именно по этому пути, заключив в «Памяти памяти» и историю своей семьи, и огромное историческое исследование, и философский трактат, и репортаж о создании книги, и ряд культурологических эссе. Но даже свои усилия она признала недостаточными. И, к сожалению, каждый человек о своих такую книгу написать не сможет.

Обещанный ответ

Карты на стол: если бы мне надо было писать именно _итоговое_сочинение_, то была бы это «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого или «Судьба человека» Михаила Шолохова, потому что когда пишут _итоговое_сочинение, то выбирают железобетонный, беспроигрышнейший вариант и не выпендриваются.

(кого я обманываю, наш выбор - «Как закалялась сталь» Николая Островского, не люблю, когда прошлое пожирает книги).

Но, поскольку здесь все свои, я выбрала стихотворение Арчета «Да, имя нам легион».

https://vk.com/sir_archet?w=wall-23568161_45310

Обосновываю свой выбор: тут про всё, о чём мы с вами так долго - и спасибо вам за этот разговор! - говорили, что кажется мне важным и нужным в разговоре о героизме и забвении. И про войны, и про ужасы, и про скромный ежедневный труд, и про смягчение нравов, и про искусство, и про прогресс, и про память, и про примеривание роли героя на себя.

И лирический герой у такой истории, конечно же, может быть только безымянный и коллективный, и мы должны помнить хотя бы то, что мы его не помним.

Постскриптум

Пользуясь своим присутствием в эфире, хотелось бы дорогих книжнонорцев попросить передать отдельный привет некоторым товарищам.

Запомните, если вам кто-то будет пенять, что «эти ваши супергерои в плащах/c мечами/с волшебными палочками – не настоящие герои, а колхозники, дававшие план, солдаты, закрывавшие собой амбразуры, «врачи, что гибли от холер» - вот настоящие герои», то смотрите на этих людей с бесконечной любовью и уточняйте, а когда они последний раз перечитывали Платона, Теодора Адорно или хотя бы, действительно, того же Джозефа Кэмпбелла.

Хеллбоя, Гарри Поттера, Антона Городецкого, Андрея Болконского или Сэма Винчестера* я могу «взять поиграть». Любой литературный персонаж, которому я сопереживаю, становится моим (не зря, в конце концов, даже название этого задания отсылает к компьютерным играм, интерактивным историям, где мы сами становимся героями, идём ли по рельсам сюжета или копаемся в песочнице свободного мира).Персонажи и существуют для того, чтобы рассказывать истории, воплощать идеи, прорабатывать травмы, веселить почтенную публику, для того, чтоб «растрогать холодных и расшевелить равнодушных».

Кому как, а мне точно стыдно апроприировать трагический опыт живых настоящих людей. Это музейный артефакт: окровавленная шинель, протравленный противогаз, блокадная пайка. Благоговеть, оплакивать, преисполняться.

Кто сказал: «Мортидо»? Не совсем, это частое, порочное и прискорбное следствие конкретной пропаганды, порождаемой конкретными социально-политическими обстоятельствами. Но мы наблюдаем тут своего рода анизотропное шоссе, безусловно: сравняться с героями ты можешь только в смерти. Пока ты жив, ты виноват и должен.

Героизм в жизни и героизм литературных героев бесконечно перетекают друг в друга – биографические романы, прототипы, собирательные образы; потом рядом с очередной условной брошенной гранатой в нужный момент оказывается кто-то, кто «нужные книжки в детстве читал», - и всё начинается заново.

Сэм Гэмджи, дошедший до Ородруина и вернувшийся в Шир, - не кто иной, как армейские товарищи Джона Толкина, вернувшиеся в Корнуолл и Эссекс, полегшие на Сомме и сотворившие чудо на Марне: «На самом деле мой Сэм Гэмджи списан с английского солдата, с тех рядовых и денщиков, которых я знал во время войны 1914 года, и которым сам я уступал столь во многом».

Где провести черту между эпатажным романтиком Николаем Гумилёвым, который, как герой его «Весёлых братьев», наверное, мог покинуть дом с зубной щёткой, сотней папирос и томиком Ницше, непонятно с чего уехать в Африку, поэтом, который писал о викингах, римлянах и капитанах, а потом читал эти стихи «драконам, водопадам и облакам» и вольноопределяющимся кавалеристом-добровольцем?

Он и сам не мог её провести:

«Память, ты слабее год от году,
Тот ли это или кто другой
Променял веселую свободу
На священный долгожданный бой.

Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь»

(«Память»)

Искателю приключений просто стыдно не пойти на войну, раз, воевать плохо, два. Но кто был главным адресатом этого подвига и «какая польза от этой картины на стене?». От этой картины на Земле большая польза; она дырку в экзистенциальной печали бытия загораживает. У нас с вами был поэт, который учил «как не бояться, // Не бояться и делать что надо» («Мои читатели»). Свойственное Серебряному веку жизнетворчество в истории идейного лидера акмеизма достигло и впрямь сияющей высоты: как жил, так и писал, так же и умер.

Братья Стругацкие сами печально шутили в «Белом ферзе» о том, что мир Максима Каммерера настолько хорош, что мог быть только придуманным; Борис Стругацкий в «Комментариях к пройденному» признавал, что мир «Хищных вещей века» перестал казаться ему антиутопией; может быть и хуже, нам ещё повезло. Но целые поколения читателей делали и продолжают делать себя с героев Стругацких, вдохновенных учёных и профессионалов, прогрессоров, людей этого прекрасного ненаступившего будущего, у которых понедельник начинается в субботу, какими были и сами братья.

Я более чем уверена, что Януш Корчак - не единственный взрослый, который погиб в войну вместе с детьми, за которых отвечал. Но теперь нельзя отделить его книги «Как любить ребёнка» и «Когда я снова стану маленьким» от того, что он остался с «Домом сирот» в гетто и последовал за детьми в Треблинку, нельзя строить предположения о том, сколько хорошего он мог бы ещё сделать, если бы бежал и остался в живых. Это и есть настоящая святость, а не заселиться в пещере и питаться аскаридами.

Советская литература оставила не только бесценную военную литературу и великолепную фантастику, но и множество увлекательных, несправедливо забытых историй о подвигах людей труда, будь то строители Магнитки из «Времени, вперёд!» Валентина Катаева, лесозаготовщики из «И это всё о нём» Виля Липатова, физики из «Иду на грозу» Даниила Гранина, моряки из «Танкера «Дербент» Юрий Крымова, колхозники из «Поднятой целины» Михаила Шолохова, американский инженер из «Человек меняет кожу» Бруно Ясенского, золотодобытчики из «Территории» Олега Куваева. Выдуманные герои приходили из жизни в книги и возвращались в жизнь, а теперь стали для нас, постсоветских детей, самыми что ни на есть реальными гражданами Страны Советов.

И, конечно же, каждый из нас – герой своей собственной истории, персонального мифа, даже если эта история о том, как избавиться от личной истории, которая тебя ограничивает, как герой Карлоса Кастанеды.

*И у «Доктора Кто», и у «Сверхъестественного» есть ряд новеллизаций, так что технически Доктор и Сэм Винчестер могут считаться книжными персонажами.

Постпостскриптум

Стоило зайти на страницу Арчета, чтоб скопировать ссылку, - а у него первый эпизод подкаста и как раз о том, что такое героизм и почему это не выход: «Для тех, кто не чувствует себя героем, или Слабые люди и банка варенья». Ноосфера бдит за нами.
https://vk.com/sir_archet?w=wall-23568161_46092


Постпостпостскриптум

Писала текст о героизме, гуманизме и важности малых дел, выпала из реальности, не вышла встретить маму с тяжёлыми сумками. Не, ну точно бдит.